Я снимал колючку с Петей со шкафа, ставил ее на стол, и Петя, ничуть не теряясь от обилия новых людей (а их было иной раз больше двадцати человек, и шумным кружком они обступали стол), принимался спокойно чистить свои конечности, по очереди пропуская их через рот, облизывая, и всем своим видом показывая, что такая картина ему далеко не внове, и вся эта галдящая масса людей не в состоянии вывести его из равновесия.

Ко мне на руку он шел всегда и охотно, подчас даже не хотел потом возвращаться на свою колючку — приходилось сажать его обратно почти насильно. Но он теперь на меня не обижался. К некоторым из гостей он тоже охотно шел на руку, но далеко не ко всем.

По какимто известным, очевидно, только ему признакам он определял, кому стоит нанести визит вежливости, а кому нет. Охотнее он шел к женщинам, из чего я сделал вывод, что правильно, очевидно, назвал его мужским именем. Вообще я не настолько все же разбираюсь в энтомологии, чтобы вот так запросто определить пол богомола — самцы и самки у них внешне очень похожи. Правда, смущали меня два обстоятельства: общая длина тела и толщина брюшка. И то, и другое было у Пети значительным и вызывало у меня некоторые сомнения в правильности определения его пола, но все же, согласитесь, что в конце концов это было не так уж и важно.

Надо сказать, что я все больше и   больше   убеждался   в   высоких нравственных качествах Лети. Он был внимателен — немедленно поворачивал   головку,   когда  с  ним пытались заговорить.  Он  был  совсем не пуглив — абсолютно не терялся от обилия гостей, даже и не пытался    куданибудь     скрыться. Более    того — он    был    к    гостям уважителен. Хотя, как я уже сказал,   весьма   избирателен:   не   лез ко всем подряд,  а только к тем, кто   ему   симпатичен,— это    явно свидетельствовало   о   чувстве   собственного    достоинства.    О    непосредственности,   детской   доверчивости его я уже говорил, но нужно еще раз подчеркнуть, что при этом он был вовсе не суетлив. Самолюбив   был,  несомненно,   но   отнюдь не высокомерен.  Вынослив, терпелив,    ловок,    когда    нужно    было схватить кобылку. Внешне, несомненно, красив, и, помоему, понимал это. Короче, он обладал множеством     разнообразных     достоинств,  знал  о них,  но  вовсе не заносился. Скажите,  разве можно было его не любить? Только однажды я увидел Петю рассерженным. Както пришло мне в голову, что богомолы тоже ведь, наверно,     пьют — росу,     например,— тем более теперь ему нужно было пить, когда с кобылками стало туго (в телах кобылок, очевидно,  жидкости  много).   Я  попробовал   брызгать   водой  на  колючку. Петя стал прикладываться к каплям,  но  мне  показалось,  что  это ему    всетаки    не    очень    удобно.