Мемуары Карлоса Шакала, воспоминания о всю жизнь и о пути к Исламу. Оказывается, мусульманином он стал аж в 1975-м году …
Хвала Аллаху, Господу миров, милостивому, милосердному!
Я выходец из состоятельной семьи, где принято, достигнув определенного положения, переселяться в столицу. Моя мать была преданной женой и образцовой хозяйкой дома, отец, доктор права, - поэтом, интеллектуалом, политиком, трибуном и пламенным революционером. Мое детство прошло в мелкобуржуазной, но пропитанными революционным мистицизмом среде.
Этим объясняется данное мне, старшему ребенку в семье, имя - Ильич. Мы с моим братом Лениным назвали нашего младшего брата Владимиром. В контексте той эпохи подобный выбор был, пожалуй, дерзким вызовом обществу, но отец вряд ли серьезно рисковал, он всегда был близок к кругам военных и гражданских политиков, находившихся у власти - сподвижников по борьбе, старых друзей, родственников …
Имена наши громко и ясно заявляли об отношении семьи к знаковых фигур революционной борьбы. Все великие люди, зачисленные в мой личный пантеон, посвятили себя борьбе за освобождение человека: Ленин, Сталин, Гайтан - глава Либеральной партии Колумбии, Сиприано Кастро - президент Венесуэлы в 1899 году, убежден националист, Мао Цзэдун, Морасан - объединитель Центральной Америки, Густаво Мачадо - легендарный глава венесуэльской компартии, Гамаль Абдель Насер, Фидель Кастро, ЧЕ Гевара … И, разумеется, мой отец! Мировосприятия отца влияло на формирование моего политического сознания, я воспитывался на примерах жизни великих людей - властителей дум и символов революционной борьбы в XIX-XX веках. Эти люди были для меня образцом для подражания, ведь их замыслы и действия выходили за рамки жизни одной, отдельно взятой страны и влияли на весь мир. Должен отметить, что на определенном этапе я стал ярым антинасеровцем и, единственный из собратьев-федаинив, не оплакивал в сентябре 1970 года его смерть. Только много позже я понял и оценил всю искреннюю величие Гамаля Абдель Насера, который сумел отвоевать для арабов место в современной истории, что сделало их ее активными учасниками.Мы не виделись с отцом около тридцати лет. Я наивно упрекал его в нежелании реально участвовать в революционном процессе, он же безуспешно пытался примирить меня с некоторыми политическими реалиями, давно утратили свое романтическое сияние. Мы отдалились друг от друга, отношения наши стали в основном «эпистолярный», потом иногда встречались на нейтральной территории. Но, вопреки времени и расстояниям, связь между нами всегда оставался прочным, отношения были проникнуты теплом и любовью.
Мой отец всегда, в любых обстоятельствах, очень гордился тем, что я выбрал для себя путь профессионального революционера и храню верность делу, хотя и воспринимал революционное насилие как нечто сугубо теоретическое. Он был убежден, что насилие в исторической перспективе может и должно принимать формы военных государственных переворотов и путчей, призванных разрушить буржуазный строй. Хочу подчеркнуть, что выбор в пользу вооруженной борьбы мне был навязан обстоятельствами, в том числе жестокостью врагов революции.
Я, безусловно, желал в своей борьбе пойти дальше отца. Искоренение прошлого, расставание с идеалами и идеями, заложенными в семье, стали для меня одним из главных факторов в выборе пути - пути политического протеста целого поколения, отразившего требования и настроения исторического момента.
Студентом я был успешен в гуманитарных науках - истории, географии, литературе и особенно в психологии. В июле 1966 года я получил в Каракасе степень бакалавра. Приехав в августе того же 1966-го в Лондон, я через год стал бакалавром по специальности ordinary levels London University Board, а в 1968-м сдал экзамены по advanced levels.
Практически все мои так называемые биографии (печатные и устные) пестрят ошибками, а некоторые из авторов не гнушался и выдумками, поэтому я считаю необходимым описать некоторые поворотные моменты своей жизни, что поможет читателям понять мой идейный и духовный путь борца за свободу и достоинство человека , за революцию.
Среди тяжелых событий, навечно остались в памяти, название преждевременное появление на свет моей сестры и ее смерть через три месяца после рождения, поездку в Боготу и возврат по суше в Венесуэлу в самый разгар гражданской войны в Колумбии. Когда мы прилетели в Колумбию, мне было года три или четыре. Отец хотел купить кофейную плантацию и скотоводческие фермы, воспользовавшись падением цен на землю. Дорога обратно домой оказалась делом крайне рискованным: отец и водитель машины из оружия имели лишь револьверы, мама была на пятом месяце беременности, а сопровождали нас два отданы гувернантки …
Из других событий, которые оставили неизгладимое впечатление, название всеобщая забастовка 1952 - ответ на путч военных, попытались отменить выборы в Учредительное собрание, развод моих родителей, народное восстание 23 января 1958 против хунты, находящейся у власти, кубинскую революцию, национально - освободительную войну в Алжире. Некоторые эпизоды более личного характера также глубоко повлияли на мою жизнь, в том числе исключения в ноябре 1969 года с венесуэльской организации молодых коммунистов, отчисления из Московского университета дружбы народов по имени Патриса Лумумбы за отказ вернуться в лоно венесуэльского комсомола и страстный роман с женщиной, ставшей матерью моего сына …
Я рано сделал свой политический выбор. Уже в молодости я пошел по стопам отца, хотя в конечном итоге не сам человек решает, быть ему революционером ни или - выбор за нас делает Революция! В январе 1964 года я присоединился к тайной организации венесуэльской коммунистической молодежи. Убежденность в правильности выбранного пути крепла на протяжении всей моей жизни, и разочарование, связанное с крахом советской системы, только укрепило мою революционную веру.
В июне 1970 года меня, в числе других шестнадцати студентов, по требованию компартии Венесуэлы исключили из Университета имени Патриса Лумумбы. Покинув Советский Союз, я в июле того же года прибыл в Бейрут, откуда перебрался в Иорданию, где и начался активный период моей жизни борца за дело освобождения палестинского народа в рядах Национального фронта освобождения Палестины.
Расскажу подробнее об отъезде из Москвы, сыгравший решающую роль в моей боевой биографии. Сумей тогда КГБ привлечь меня к сотрудничеству, я, возможно, никогда не стал бы участником палестинского сопротивления. Пути Господни непостижимы … В июле 1970 года официальный представитель НФОП убедил меня встретиться с одним из проректоров УДН. Этот достойный человек по дружески поинтересовалась, почему мы с братом Лениным и еще пятнадцатью студентами-венесуэльцами хотим покинуть СССР, подчеркнув, что никаких проблем с продолжением нашего пребывания в стране больше нет. Уши вездесущего КГБ торчали отовсюду!
Я ответил, что мне как настоящему коммунисту пора переходить от теории к практике. Тогда проректор поинтересовался моим возрастом - «двадцать лет» - и закончил беседу следующей фразой: «Адрес университета вам хорошо известен. У нас можно учиться до тридцати пяти лет, так что вам достаточно будет просто написать ректору - и вы немедленно получите визу и билет, где бы вы ни находились! »Вот так - за пять минут, со старомодной вежливостью и отеческой теплотой, на чистом русском языке, коротко и ясно, без малейшей угрозы - было сказано абсолютно все. Снимаю шляпу перед КГБ!
В Москве, кстати, меня прельщал не только Комитет. Один мой знакомый - мужчина солидного возраста, заканчивал в Москве аспирантуру, - вознамерился привлечь меня в «золотую» мафии. Он, разумеется, никому не доверял, но хотел, чтобы я находился в контакте с одним старым евреем (тот был видной фигурой в московском воровском мире). В то время золото в слитках на черном рынке Москвы стоило в рублевом эквиваленте в двенадцать раз дороже, чем в Женеве (естественно, в долларах!), А в Ташкенте эта цена удваивалось! Никакого политического продолжения история эта для меня не было, но тогда же я узнал - совершенно случайно! - Что большинство членов «золотой» сети были настроены просионистськи.
Я вспомнил эти эпизоды моей московской жизни, желая четко дать всем понять, что уже в молодечестве мы высоко ценили свою независимость и твердо ее отстаивали. В дальнейшем я всегда придерживался той же позиции, и ни ГРУ, ни КГБ никогда не чинили мне препятствий, я же, со своей стороны, всегда старался избегать любых конфликтов с этими организациями. Многие в КГБ не слишком мне доверял, но встречались и такие, кто был настроен откровенно «прокарлосовськи» - и в частных беседах они этого не скрывали. Такие же дела были и в пограничных войсках пидкорюваних КГБ: офицеры не раз проявляли «интернациональную» солидарность.
За долгие годы странствий и борьбы я особенно полюбил города, где пережил страстное любовь - Лондон, Москву, Будапешт, Амман, Дамаск, Бейрут и Париж, куда я впервые попал в августе 1967 года. Париж в августе - без парижан и туристов, при закрытых магазинах - прекрасный, несмотря на пропитанный влагой воздуха, грозы и дожди … Эти города навсегда останутся в моей памяти, так как связаны они с четырьмя женщинами, которых я любил больше всего на свете, а каждое любовь несравненное и неповторимо. Возрождаясь раз за разом, пламя страсти разгорается все сильнее - палящее, бескорыстное, великодушное, отданная, почти всеведущий и неугасимую!
Считается, что Судан выдал Франции вивитрилого наемника-алкоголика и даже, возможно, наркомана. В действительности французская исправительная система, которая погрязла в собственных противоречиях, держит в цепях льва. Боюсь, найди я сегодня свободу, меня сразу убили бы без всякого суда, а может, похитили бы, заставив исчезнуть навсегда.
Сегодня я - пленник Французской государства, не уважает собственные законы. Положение могло бы изменить или вмешательства Венесуэлы, или вооруженная акция патриотов-интернационалистов. Я же продолжаю противостоять судебной машине и делаю это с удовольствие и по принципиальным соображениям.
С сентября 1994 года, практически сразу по прибытии во Францию, меня много раз склоняли к бегству … Думаю, особых разъяснений не нужно! Автоматы АК-47, автоматические пистолеты, взрывчатка, детонаторы и гранаты … Чего мне только не предлагали! Достаточно, чтобы вооружить с десяток заключенных тюрьмы Санте и попытаться прорваться. «Посланники Смерти» действовали якобы от имени алжирского генерала Смаила Ламар. Попытки эти выглядели совершенно бессмысленно - всем известная жестокая эффективность алжирских спецслужб! Провокации шли одна за другой, и самая опасная была начата 26 декабря 2000: вряд ли можно назвать случайностью или совпадением тот факт, что в соседних с моей камерах сидели или «особо опасные» заключенные (они много раз пытались бежать, брали заложников, потребовали предоставить им вертолет), либо психопаты, сексуальные маньяки, люди, зараженные СПИДом, отчаявшиеся бедные, готовы на любую избыточность, чтобы избежать пожизненного заключения.
Хочу заявить сразу и однозначно: я никогда, ни при каких обстоятельствах не попытаюсь бежать, даже если мне захотят «помочь» политики. Я не имею права с личного эгоизма попасть живым в руки врага и заговорить. Весь мир знает, как «эксперты» американских спецслужб ведут себя сегодня с военнопленными на базе в Гуантанамо. Я был и остаюсь революционным борцом, а революция сегодня говорит на языке Корана.
Я принял ислам в начале октября 1975 года, в тренировочном лагере Движения освобождения Палестины в Йемене у Хаара в провинции Абиян. Я помню это так ясно, словно все случилось вчера, а не двадцать семь лет назад. Я готовился к обряду среди моих боевых товарищей - арабов, которыми мне предстояло командовать во время опасной боевой операции в Западной Африке. Все они были мусульманами и попросили меня разделить их веру, чтобы - в случае гибели в бою - я повел их в Рай. Братство по оружию стало одной из главных - глубинных - причин обращения в ислам, сыгравшего решающую роль в моей судьбе. Неотвратимость вечной спутницы воина - смерти - не пугала меня. Я воспринимал ее как нечто естественное, без тоски и отчаяния, так как случайности в революционной войне, которую ведет любой профессиональный идейный борец, неизбежны.
В тот день я отнесся к обряду посвящения почти легкомысленно, мною руководило скорее чувство товарищества, чем зрелое соображения. Но потом в моей жизни произошла встреча с мужественным провидцем, иранским муллой Абу Акрам - он был близок к иранских моджахедов (позже им пришлось скрываться на территории Ирака). Сегодня эти люди вынуждены соблюдать крайнюю осторожность - американцы записали их в террористы. Абу Акрам был в моем подчинении, что не помешало ему отчитать нас за легкомыслие. На сочной и красочной арабском - не забывайте, он был иранцем, т.е. неарабом - Абу Акрам дал нам множество теологических разъяснений и комментариев, после чего заставил снова прочесть суру «Аль-Фатиха» - обет веры, на этот раз - с полным осознанием важности происходящего. Таким образом, я дважды совершил ритуал обращения, и он дал начало долгому пути нравственного и духовного созревания. Путь этот не окончен, и я не намерен с его сворачивать. Хочу опровергнуть некоторых биографов, утверждающих, что я принял ислам в Алжире: в моих отношениях с правительством этой страны не было религиозной составляющей, несмотря на тесную дружбу с Абдельазиза Бутефликой (я ни разу не был ни в одной алжирской мечети).
Я не являюсь «воином Аллаха» в прямом смысле этого слова - моей вере недостает мистицизма. Я мусульманин, но моя борьба носит скорее политическую, чем религиозную природу. Отмечу, что, вопреки большевистской традиции, я никогда не относился к марксизму как к религии. Моя связь с коммунизмом носит интеллектуальный, рациональный характер. В основе моего политического выбора лежал разум, а не идеалистическая страсть, как у отца-мистика, почти фанатика. Первое образование он получил в Венесуэле, в маленькой семинарии отцов-евдистив, где преподавание велось на французском языке, и отец сохранил о преподавателях лучшие воспоминания. Веру в Бога, он в некотором смысле транспонував ее на Маркса и Ленина.
Что касается моего «неверие» в политические догмы, оно, вне всякого сомнения, было реакцией на духовный экстремизм отца, его глубокая религиозность практически не повлияла на мой будущий духовное развитие и религиозное обращение. Мои отношения с марксизмом никогда не были ни догматическими, ни религиозными, и пусть никто не думает, что я механически заменил материалистическую «религию» мусульманской верой.
Понятие «политической религии» не до конца применимо к марксизму: если он и порождал фанатизм всех мастей, изначально в нем не было ничего исповедальные или эсхатологического. Можно умереть или убить за любое дело - самое справедливое и бесконечно мерзкое, - и в этом не будет ни преодоление себя, ни ощутимого присутствия Бога.
Я осваивал марксизм из критических позиций; так должен был бы делать каждый истинный коммунист, потому что теория - это живая субстанция, которой в коем случае нельзя позволить застыть. Теория развивается, живет, меняется. В противном случае все мгновенно сводится к торжественных догм, и тогда умирают мнение, преданность идеалам и готовность к революционному чина.
Без критики нет развития, но если материализм в исторической перспективе теряет свои позиции, то диалектический материализм как метод анализа и исследования актуален и посьогодни. Кто из самых ярых хулителям посмеет сказать, что не принимает его во внимание? Коммунизм все еще жив в Китае, Вьетнаме, Северной Корее, на Кубе, в Лаосе и Камбодже, им пропитана вся западная культуру, он изменил видение мира и общества для многих и многих поколений.
Одна из самых больших заслуг Маркса состоит в том, что он обнаружил всю плодотворность диалектики как метода познания, которым пользовались уже большие материалисты античности. Но только Маркс превратил диалектику в инструмент анализа и социального развития. Для Гегеля диалектика была инструментом познания теории, Маркс же сумел превратить ее в метод анализа социальной действительности.
Я был поражен, осознав, что многие - если не все - руководители компартий, находившиеся у власти в конце 1980-х, превратили марксизм-ленинизм в подсобный политический инструмент. Идеология марксизма, пользуясь догматической «дубовым языком», стремилась к единой цели - обеспечить власть бюрократической касты номенклатуры и оправдать ее политический оппортунизм. Марксизм-ленинизм превратился в удобный инструмент в руках людей, давно потеряла революционные идеалы (если они у них вообще когда-либо были!)
На той стадии марксистская доктрина была идеологическим оформлением власти, чьей единственной целью было самосохранения, желание обеспечить преемственность и ничего больше. Коммунистические руководители перестали быть проводниками марксистских идеалов, но марксизм давал им в руки волшебную палочку, с помощью которой они манипулировали массами, направляя энергию людей на реализацию ошибочных теорий. В аппаратчиков была в руках власть, которую правители имели лишь на заре человеческой истории. И на что же они ее приняли?
Именно потеря идеалов и веры в справедливое будущее, предательство надежд огромных масс людей, откровенный, ничем не прикрытая ложь стали, на мой взгляд, теми подводными рифами, на которые напали коммунистические режимы. Американцам, конечно, гораздо приятнее думать, что падением Берлинской стены мир обязан превосходству их стратегического видения, афганской ловушке и СОИ, пресловутом плана «звездных войн». Все это, вместе взятое, подорвало волюнтаристские, искусственную экономику социалистического лагеря, находившегося в агонии, не способного выдержать ни затрат на войну в Афганистане, ни конкуренции с новейшими американскими технологиями.
Но «аналитики», на мой взгляд, упустили из виду глубинные причины краха советской системы - я говорю об отказе от идеи непрерывной революции (как идеи и как реального действия), много лет питала революционный порыв всего советского общества. Мир равенства и справедливости - это мир, который нужно творчески создавать и совершенствовать, избегая шаблонов.
Диалектический материализм - в том случае, если его используют осознанно, без убогой риторики, с остро критических позиций, - может быть бесконечно продуктивный как метод. Речь идет о необходимости честно и прагматично констатировать все ошибки и безысходности исторического материализма - системы, которая претендовала на всеохватности, не могла ни объясниться, ни все предвидеть. Если соединить этот подход со светом веры, в руках окажется мощное оружие, очень действенная в битве за справедливость …
Этот теоретический, научный метод может идти плечом к плечу с большой битвой за духовное самосовершенствование. Ничто не является раз и навсегда установленным, необходимо снова и снова бороться за себя, одновременно участвуя в революционном совершенствовании общества: только так человек сможет выбраться из кокона собственного эгоизма, отречься от убийственных стремлений к завоеванию и подавления других людей.
Преодоление в ленинской доктрине ошибок Маркса, с одной стороны, и применение диалектики как метода научного анализа вкупе с праведным духовной жизнью, с другой, - такой рецепт осуществления человеком собственного предназначения, во всяком случае моего.
Современный человек убедил себя еще и в том, что может обойтись без Бога, без этой бесполезной составляющей бытия! Он имеет невероятную глупость заявлять, что сам управляет своей судьбой и собственными успехами обязан только себе! Все это, конечно, чистейшей воды глупость. Вера - верховный акт развития, а не наоборот. Впрочем, только здесь, в Европе, атеизм приобрел столь нагло-воинствующие формы. Американцы - те хоть пытаются прикрывать свои куцые цели Библией …
Бог есть живой, конкретный и даже материальный опыт. Бог - не абстракция, не дух, верующий человек убеждается в этом ежедневно. Запад, на свое несчастье, эту истину забыл, он не помнит, что оба порядки - естественная и Божественный - суть то же. Нарушить один - значит преступить и другой. А разве можно безнаказанно нарушать физические законы?
Мое обращение в ислам не оказало немедленного и непосредственного воздействия на жизненные привычки, в том числе на систему питания. Идея греха для меня отделена от изначального понимания зла, познание последнего идет рука об руку с приобретением человеком жизненного опыта. У зла есть «онтологическая» сторона, оно присутствует в мире, оно действует, оказывая на людей ощутимое материальное и духовное влияние. Грех - другое дело, в нем отсутствует аспект абсолюта. Его очень часто обнаруживаешь постфактум, испытывая мгновенный укол совести.
Проходя путь духовного развития, я все яснее осознавал трасцендентальний характер собственных поступков и приобрел привычки молча взывать к Господу, произнося благодарственные молитвы: я просил Бога указать мне путь, защитить и просветить. Находясь в заключении, я вынужденно втримуюся от алкоголя, но меня это совершенно не угнетает. Я ненавижу пьянство. Привычка пить вино за едой была для меня скорее частью «культурного» ритуала, укоренившийся в странах Латинской Америки.
Мое видение мира и действующих в нем сил не слишком существенно изменилось после принятия ислама, оно упростилось, потому что я нашел в Коране и вере логичные, здоровые ответы на мои собственные вопросы и вопросы других людей. Вера укрепила мою убежденность и боевой дух. Я борюсь против активных материальных и нематериальных сил, против людей и идей, против учреждений, хотя бой мой носит интеллектуальный характер. Я верю, что первопроходцы должны иметь возможность передавать свой опыт тем, кого завтра жизнь пошлет на передовую … Мы должны указать им дорогу к Вере, справедливости и борьбе за истину, зная, насколько трудный путь к Вседержителю.
Сегодня мне комическое то антирелигиозную манихейство, что раньше, до обращения к Божественному Началу, вдохновляло меня и моих товарищей. Тогда я неоднократно отмечал для себя, как важную роль играли в национально-освободительных и революционных сражениях священнослужители-воины. В контексте палестинского сопротивления роль религии неуклонно растет. Меня поразила убежденность федаинив, и я проникся их верой. Мне смешная бессмысленная борьба против Бога, против самой идеи о том, что в этом низком мире может существовать то, что превосходит наше понимание и недосягаемое нашем воображении. Злобный и нелепый предрассудок, которым многие защитники пролетарской революции размахивали как знаменем, был в те времена в большой моде. Я находился в тупике - теперь я это понимаю, благодарение Небу, я нашел выход, и моя новая - нет, обновленная! - Вера только подтвердила прежние обязательства в отношении Революции и новом человеческом порядке, который подчиняется Божественному замыслу. Вера оказала мне неоценимую помощь в понимании сочетание психологических и социологических факторов в человеческих отношениях и важности религиозного фактора в историческом развитии в прошлом, настоящем и будущем. Назначение истории - предвидеть, в ретроспективном анализе важно перспективное предвидения. Это избитая истина, но ее полезно время от времени вспоминать. Она позволяет мне расшифровать природу внутренних и межгосударственных столкновений в странах так называемого Юга. Как разобраться в конфликтах и столкновениях сегодняшнего дня исключительно с материалистических позиций? Теперь, когда снято двенадцатилетнее эмбарго, писаки-журналисты словно по мановению волшебной палочки вдруг осознали, какую важную роль играет нефтяной фактор в объяснении нынешнего кризиса и американской политики. Контроль над энергетическими ресурсами является определяющим, но не единственным параметром, далеко не единственным. Было бы странно и неестественно зацикливаться на одном аспекте - безусловно главном, но который является лишь частью целого, пытаясь объяснить всю сложность ситуации публике, абсолютно ничего не понимающей в геополитике. Они либо наивные ослы, либо - и эта версия кажется мне наиболее правдоподобной - повторяют, как верные псы, то, что трубит голос его хозяина. Педалировать нефтяную составляющую конфликта - значит затушевывать другие, не менее - если не более - важные стороны войны, которая ведется. Судьба Палестины тоже поставлена на кон, но понимают это на Западе личенни единицы посвященных, все остальные - средства массовой информации и их клиенты - даже не задаются этим вопросом.
Восьмилетнее заключения ни на йоту меня не изменило - я был и остаюсь революционером и коммунистом. Я буду всеми возможными средствами бороться за освобождение мира от империалистической эксплуатации, а Палестины - от сионистской оккупации. Хотите верьте, хотите нет, но это не мечты идеалиста, выжившего из ума, и не хвастовство прежнего.
Антиглобализм сегодня сильнее любых нынешних и прошлых политических и идеологических разногласий. На повестке дня - вопрос о выживании человеческого вида: если мы продолжим разрушать планету теми же темпами, как делаем это сейчас на потребность империалистическому Молоху, то очень скоро вернемся в первобытные времена и окончательно здичавиемо. Бороться против империализма - значит бороться за человека и цивилизацию, а не за одну, отдельно взятую, религию.
Я думаю, что глубинная духовная сила ислама помогает нам вернуться к естественному и одновременно дарованным сверху отношениям с человеческим сообществом и природой. Кажется, Мальро писал, что «XXI век будет веком религий или его не будет совсем». Все разумные люди должны осознать, насколько серьезен брошенный нам вызов, поскольку будущее выглядит далеко не безоблачным - несмотря на всю безграничную демагогию вождей, проповедующих мир во имя того, чтобы было удобнее вести войны. Грозовые тучи затянули небо над головой «демократий». Великая Америка под предлогом борьбы с терроризмом обирает всю планету. «Старшая сестра Америка» уже на марше, ее военная машина отлажена. Думаете, ее можно остановить? Что касается меня, я знаю, в чем мой долг, но оружия в руки не возьму! Прошли годы, условия борьбы изменились. Остается политическая борьба, от которой я не откажусь ни при каких условиях.
Ислам укрепил мое чувство солидарности, избавил от склонности к индивидуализму - этот первородный грех характерно для всех обществ эпохи упадка. Ислам постоянно напоминает нам о принадлежности к сообществу и о том, что верующий всегда должен помнить о Боге. Это вовсе не значит, что личность полностью теряет свою индивидуальность, в исламе нет ничего тоталитарного … Это религия свободных людей, каждый из которых лично отвечает за выбор, сделанный в пользу добра или зла. Религия, в которой не должно быть места презрению или ненависти, - только сопереживание и участие, то, что я называю «страдать вместе с …» Как быть счастливым в злополучном мире, тонущем в собственных пороках, которые считаются источником счастья? Этот эрзац счастья, больше похож на рекламный слоган, являются в действительности возражения настоящей жизни.
Должен признаться, что питаю презрение к моральной нечистоплотности и низких чувств некоторых людей, с которыми вынужден общаться против собственной воли. Судить пороки общества? Это не значит осуждать тех, кто им подвержен. Все они рано или поздно становятся жертвами собственных слабостей. Некоторые виноваты больше других, и тут не может быть и речи о полное отпущение грехов, это выглядело бы мерзким попустительством. Возможно, восемь лет судебного преследования и полной изолированности от мира в какой-то степени объясняют недостаточную беспристрастность моих оценок. Впрочем, особой горечи я тоже не чувствую, моя вера слишком сильная и глубокая, и, каким бы парадоксальным это ни казалось, она делает меня свободным.
Я был женат трижды и связывался браком с Изабель кутаная, Магдаленой Копп, а также с Ланой харрар по законам шариата. Моя жена-палестинка взяла на себя обязанность научить меня молитве и с нежной кротостью наблюдала, как я выполняю обряды. Ее мать объяснила мне, как именно следует воздерживаться от еды - это мало чем отличается от поста, преданного католиками забвению. В рамадан мусульмане должны строго соблюдать все правила, закон не терпит приближенности. Ислам требователен, ведь когда человек идет к Богу, с его много спрашивается и еще больше он должен отдавать.
Я бесконечно уважаю мои обязанности мужа и главы семьи, уважая права женщин главного составляющих жизни. В противоположность сложившемуся на Западе бессмысленном и даже карикатурном представлению о положении мусульманок, их права отражены в духовном законе. Любой человек в Афганистане скажет вам, что учреждение шариатских судов - трибуналов, где судят по законам шариата, - принесло в страну неизвестные ей до сих пор законы нуштували, родового кодекса титульной нации - пуштунов.
Все, конечно, помнят зрелище казни женщин на стадионе в Кабуле - враждебная военная пропаганда транслировала картинку на весь мир, вызвав взрыв негодования общественного мнения. Англоамериканец Питер Берген с CNN, что встречался в конце 1999 года с шейхом Осамой Бен Ладеном, вынужден был признать, что футбольные поля в Афганистане всего лишь спортивные площадки, не более того. Публичные казни при талибами проводились в исключительных случаях, так наказывали только за самые тяжкие преступления. Вот только об этом почему-то никто не рассказал миру.
Так же «случайно» никто не обратил внимания на цифры, которые отдала гласности организация «Международная амнистия». Интересно, кто-нибудь сравнивал число казненных в Афганистане и в Америке? Сравнение оказалось бы не в пользу последней. Никто там не действовал по незнанию или простодушие. Война была запрограммирована, общественное мнение должно было не только согласиться на ней - люди хотели заставить потребовать начала боевых действий. Через год после падения Кабула положения афганцев не изменилось ни на грамм, несмотря на формирование марионеточного правительства: Запад не мог допустить, чтобы запанувавший хаос связали с так называемым освобождением Афганистана.
Хочу отметить, что никакие законы, принятые в ваших замечательных «демократических» государствах по наущению феминисток, не способны защитить несчастных жен от жестокого обращения глупых мужчин. Что касается положения женщины и уважения к ней - об этом можно говорить долго! Не знаю, что хуже для женщин: носить, соблюдая мусульманского закона, глухой одежду, которая защищает их от преступного стремления мужчин, или видеть женское тело, выставленное без всякого стыда и уважения на всеобщее обозрение, как кусок мяса на прилавке, во имя отвратительного культа купли-продажи.
Моя мать, донья Эльба, - верующая католичка и прихожанка Апостольской римско-католической церкви. Я назвал Эльбой Розой мою младшую дочь - в честь ее бабушек. Став мусульманином, я сумел побороть в себе неприязнь по отношению к католической церкви. В моем сердце зародилась любовь к Иисусу и Его Матери, Пресвятой Деве Марии (люди очень часто не знают, что правоверные мусульмане почитают и Сына и Мать). Существует целая религиозная исламистская литература о Деве Марии и ее доме возле Эфеса в Турции: часть его превращена в мечеть, и женщины-мусульманки приходят туда молиться Пречистой Деве.
Теологические разногласия, существующие сегодня между исламом и христианством, безусловно очень серьезные, их еще очень долго невозможно будет преодолеть. Неоспоримый лишь тот факт, что все мы верим в Единого Бога. Господу каждый человек исключительная, а все действительно верующие - будь то мусульмане, христиане или иудаисты - составляют единую общность, конечно, если чтят Завет! В конечном итоге я абсолютно уверен: все, кто привержен Священному Писанию, призванные объединиться. Такое назначение, такова наша судьба. Мы идем сегодня разными путями, но цель у нас одна.
Я очень сурово осуждаю моральный и духовный упадок так называемых «демократий» - несостоятельных, вымирающих, не способных распоряжаться собой, озадаченным, порочных и развращенных избытком материальных благ. Рабы низкопробных наслаждений, они бесстыдно предаются сексуальным излишествам, подпитывает свой мозг изображениями дикой жестокости, тем, что Папа Иоанн-Павел II называет «культурой смерти». Вы же настолько сумасшедшие, что позволяете вашим детям ежевечерне поглощать все эти телемерзенности. Ваше общество не слишком далеко ушло от описанного в 1930-е годы Олдос Хаксли Чудесного Нового Света, хотя вы, возможно, чуть менее бесчеловечные. Неизбежная инфантильность социализма, гибнет, как нельзя лучше проявляется в общедоступных передачах, которые соревнуются друг с другом в глупости. Вряд ли я излишне пессимистичен. Многие, сами себе в этом не признаваясь, постепенно приходят к тем же выводам.
Расставим все точки над i: я совершенно уверен в вырождении и упадке западных обществ, но во мне нет ни горечи, ни ненависти. Обращение к исламу помогло мне избавиться от поспешности в суждениях, сделало чувства простыми и ясными. Я просто констатирую и мучаюсь. Я осознаю всю огромность стоящего передо мной задачи. Вера сделала мой взгляд на окружающую действительность острее, но и принципиальные и мягче, что, впрочем, не имеет ничего общего с терпимостью или попустительством; грань, отделяющая эти явления от пособничества - активного или пассивного - практически незаметна.
Терпимость кажется мне понятием подозрительным, в ней слишком много, с одной стороны, безразличия, а с другой - склонности к самоанализу. Быть терпимым - значит сочувствовать, разделять страдания и растерянность, порождаемые неестественным и бесчеловечным миром. Вера помогла мне понять, открыть для себя и почувствовать главное: чудовищный разлом, поразивший современные страны, имеет духовное и моральное происхождение, обществами руководит распущена меньшинство, не имеет ни стыда ни совести. Ведь без путеводной звезды Веры и морали любое начинание проваливается, любой человек сбивается с пути. Слова о блуждание в сумерках не есть образ или фигура речи - это конкретная и поминутная реальность, которую каждый человек может испытать на себе, пока не найдет путь света и истины в Боге.
Моральная чума Запада обрушилась и на руины социализма. Я уже объяснял распад Советского Союза моральным разложением большинства его элит (рыб гниет с головы!), Постепенно потеряли всякий интерес к Революции. С годами идеи Революции, социализма стали для бюрократической касты, которая дорожит своей властью и привилегиями, просто идеологическими клише, служащие обмана общества. Крушение социалистического лагеря, переход экономики бывшего Советского Союза на рыночные рельсы, подчинение всей жизни интересам купли-продажи окончательно и бесповоротно изменили жизнь тех стран, которые Советский Союз долгое время защищал, одновременно подтачивая их устои. Руководству стран так называемого социалистического лагеря не хватило времени на выработку иммунитета против «дикого» капитализма и его последствия - «ультралиберализму». В современных западных странах существуют (или формируются) очаги сопротивления негативным последствиям постсоветского развития России и стран Восточной Европы.
Народы бывшей советской империи заплатили дорогую цену за «открытость» политической и экономической модернизации. Сколько молодых женщин из новообразованных государств, отправились на средиземноморскому Запад и в страны Залива, чтобы стать там проститутками, к радости Набоб из нефтяных княжеств? Нафтодоллары для нафтокуртизанок … но эти лицемеры с упоением карают своих женщин по устаревшему и жестокому закону шариата, и американские гуманитарные организации крайне редко говорят об этом в голос - ведь речь идет об их союзников. Подобное правоприменение должно быть немедленно отменено, поскольку дает искаженное представление об исламе.
Я был и остаюсь профессиональным революционером, солдатом, бойцом в ленинском понимании этого слова. Революция просто не могла бы свершиться без своего авангарда - борцов, которые ее планируют, готовят и начинают. Я руководил боями как в полевых условиях, возглавляя десантно-диверсионные группы, так и из оперативного штаба. Однако, по сути своей, я скорее политик и организатор и считаю анализ соотношения стратегических и тактических, конъюнктурных и постоянных вооруженных сил оптимальным методом для определения своевременности и особенностей революционного действия, его рамок и природы, вплоть до вооруженного выступления.
Теоретизирования обратно пропорционально накалу реальной борьбы и уровню вовлечения в него масс, однако полный отказ от него невозможно - иначе будут потеряны содержание и конечные цели борьбы. Необходимо постоянно корректировать вектор действий, исходя из краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных тактических и стратегических целей. Как верующий возвращается каждый день к Священному Писанию, а священник ежедневно читает требник, так же и политик должен постоянно корректировать свои действия в соответствии с поставленными целями. Анализ a posteriori различных ситуаций и событий лежит в основе деятельности любого политика, военачальника и революционера, что планирует дальнейший ход событий.
В четырнадцать лет я посвятил свою жизнь Революции. В январе 1964-го вступил в коммунистическую партию, но благополучно избежал соблазна стать функционером и продолжаю оставаться коммунистом и непреклонным революционером. Возможно, именно эта бескомпромиссность вызывает наибольшее раздражение у моих оппонентов. Когда мне было двадцать, произошли события, коренным образом изменили мою жизнь и определили дальнейшую судьбу: Мировая Революция и борьба палестинского народа слились в моем сознании вместе. Признаю, мой политический выбор и тесную духовную связь с Палестиной еще больше укрепились после встречи с Ланой харрар.
Борьба для меня есть синоним самопожертвования во имя избранного дела. Приняв ислам в октябре 1975 года, я не стал ни мистиком, ни святош. Я всего лишь пытаюсь найти свет Веры и не содрогнуться в суровых жизненных испытаниях, общаясь с Богом напрямую, без посредников.
Мои коммунистические идеалы устояли во всех жизненных неприятностях и терзания, они нисколько не противоречат вере в Единого Бога. Вера обогатила и расширила мое видение мира, дав дополнительные и очень веские основания не отступать с выбранных позиций. Вера не только поддержала меня в правоте дела, которому я посвятил жизнь, но и помогла исправить многие ошибки и отказаться от неверных оценок и заблуждений. Ислам укрепил мои революционные взгляды, он очистил их, придав одновременно новое - возвышенное - значение.
Сегодня кончается моя изоляция - она длилась восемь лет и 63 день, считая с августа 1994 года, когда суданское правительство, подкупленный на американские нафтодоллары, выдал мне Управлению по территориальному надзора.
Под изоляцией я имею в виду полное отсутствие каких-либо контактов с людьми - даже с заключенными моей же тюрьме! Позиция французской администрации явно свидетельствует об отношении ко мне не как к «террориста», но как с политического заключенного, от которого при возможности неплохо было бы избавиться. Думаю, я сегодня единственный заключенный французских тюрем, которому запрещены свидания. Мелочность судебной власти и тюремной администрации доходит до того, что мне запрещено изучать французский язык - единственным моим учебником остается словарь.
Чего они боятся? Что я смогу изъясняться на их языке, и правильно выражаться? Что поставлю в неловкое положение судей, делая французском неприятные для них замечания, указывая на пробелы в материалах дела, вскрывая недостатки в работе следователей? Чего они так сильно опасаются? Что мне сделать заявления, компрометирующие сильных мира сего, или выставлю на всеобщее обозрение непоследовательность судебной системы? Что мои аргументы камня на камне не оставят от устоявшейся системы идеологических взглядов добропорядочных мелких буржуа - этих винтиков государственной машины, которые, разрядившись в судейские мантии, позволяют себе пренебрегать ими же написанными законами? А может, они страшатся, что столь явные, вопиющие противоречия напомнят об их собственной некомпетентности и ничтожество? Эти законники нарушают судебную процедуру, затрагивают мои права, боясь, что я использую язык как оружие, чтобы защищать права политического заключенного и разоблачать их систему, да еще подам другим глупый исламо-революционный пример.
Тюрьма для меня - это еще и семейная традиция, которой я горжусь. Я принадлежу к четвертому поколению Рамирес и Санчес, которых арестовывали и сажали за то, что они защищали правое дело, руководствуясь политическими идеалами. Не будем забывать, что выбор оружия нам, революционным борцам, был навязан врагом, несоразмерность противоборствующих сил. Сегодня это называют «асимметричными» конфликтами, объясняют шатким, взрывоопасным международным положением, характерным для «горячих» лет «холодной войны».
Сегодня я - политический заложник, выданный 15 августа 1994 светской власти на летном поле аэропорта Виллакубле. Никто не убедит меня в том, что люди, организовавшие мое «изъятие» из Судана, прекрасно знающие, в котором грязи барахтаются политики и сколько преступлений было сделано во имя «свободы» и так называемых «демократических» ценностей, не сделают со мной так, как поступает медиакратии, что закармливают общественное мнение описанием искупительных жертв и охотно на этом наживается! Горе несчастному, который осмелился пойти против государственных интересов, - такой закон, который правит западным обществом, но я этот закон отвергаю.
Французские тюрьмы далеко не курорт. Больше всего мне здесь не хватает теплоты человеческого общения, возможности перекинуться с кем-нибудь хоть словом. Я читаю ежедневные газеты, книги, посвященные нашей борьбе, пишу по шатким пластиковым столиком - им заменили старый деревянный стол, который служил мне первые шесть лет заключения. В Париже я слушал «Radio Orient», смотрел новости, переключаясь с программы на программу (за телевизор администрация тюрьмы берет с меня ежемесячную плату в размере десятой части его стоимости).
Я сижу в тюрьме, но мой разум и моя душа свободны. Тюрьма является решающим испытанием в осуществлении моего назначения. В определенном смысле я, узник, свободнее многих и многих людей, живущих на свободе: эти рабы ложных потребностей каждый вечер накачиваются транквилизаторами - иначе им не вынести ни прозябание без идеалов, без перспективы, без надежды, ни самих себя.
Тюрьма подарила мне последнюю большую любовь, одарив неземным богатством. Многие могут позавидовать подобной удачи. Я живу этой любовью, яро надеясь вернуться в самом скором времени на землю моих предков, в Венесуэлу. Но я мог бы жить и в Ливане - я люблю эту страну и ее народ. Я говорю - «жить», потому что никогда и нигде не чувствовал себя изгоем, ни в Судане, ни за смутно-серыми тюремными стенами Санте и Сен-Мор, где меня пытаются еще больше изолировать от внешнего мира …
Почему Изабель? Почему я? Сегодня закон Корана, заветы Сунны и Пророка Мухаммеда позвьязалы нас до конца дней. Что сказать о подобной любви - возвышенной, бескорыстной, честной? Это чудо и тайна. Ни одно мгновение глупого тщеславия не заставила меня поверить, будто я обязан нашей встречей исключительно собственным заслугам, потому что верю в Бога, а наши судьбы на карту жизнь наносит Он один. Я остаюсь неисправимым оптимистом, потому что меня ведут по жизни идеалы, которые слились воедино, и Вера. Рано или поздно я выйду из тюрьмы, я в этом уверен, даже если, став свободным, замолчи навеки. Я закончил писать «Воспоминания» в ноябре 1992 года в Аммане. Если Аллаху будет угодно, они увидят мир через двадцать лет - в любом случае уже после моей смерти.
