Однажды  я   попробовал  протянуть   Пете   свой   палец,   на   конце которого   висела   капля   воды.   Он тотчас схватил мой палец своими конечностями — как    ребенок    бутылку — и принялся каплю пить… Правда, выпив  каплю, заработал челюстями, желая, очевидно, пальцем  моим  и  закусить.  От  неожиданности,     почувствовав     легкую боль, я тряхнул пальцем, сбросив доверчивого    богомола    на    стол, в чем потом неоднократно раскаивался: помоему, он немного повредил одну ножку, потому что, поднявшись, стал тщательно вылизывать ее и делал это с тех пор довольно часто. Мне было искренне жаль, что я, такой большой и сильный, испугался  какойто  ничтожной боли — ведь Петя явно не хотел ничего плохого и вполне возможно, что он принял не только каплю, но и палец за щедрый подарок… Где ему было разобраться в тонкостях! Я испытывал искренние    угрызения    совести,    однако ножка   Пети   была    повреждена… Еще раз надо отдать ему должное:    помоему,    он    на    меня    не обиделся,   потому   что   попрежнему шел ко мне на руку и доверчиво пил с пальца до тех пор, пока я мягко   не   отнимал    у    него    «закуску*.

Увы, ничто не вечно на этой шли, кроме самой жизни — жизни, которая, принимая разные формы, видоизменяясь и совершенствуясь, всегда продолжается. Однажды, делая утром гимнастику, я услышал шорох на шкафу — там, где стояла теперь колючка с Петей. Присмотревшись, я увидел, что Петя  не удержался наобычном своем месте — на самом верху колючего кустика и медленно сползает вниз… Он был жив, но очень слаб, а больная ножка вообще висела в воздухе, не касаясь опоры.., А говорят, что насекомые не чувствуют боли… Конечно, дело было, в общемто, не в ножке, а в том, что пришло, очевидно, Петино время: ведь настал уже декабрь. С огромным трудом он залез на мою протянутую ему руку… Бедный Петя, даже наступившая старость не лишила его доверчивости и привязанности ко мне.