Он еще пытался коекак навести   туалет — облизать   конечности,  но  они  у  него  дрожали   от слабости, совсем  как у дряхлого человека… Меня не покидало чувство, что между нами сохраняется связь. Я искренне жалел его, сам удивляясь    силе    этого    чувства, направленного   на   крошечное   все же и как будто неразумное существо…  Будучи трезвым  человеком и хорошо понимая, что о разуме тут, конечно, не может быть и речи,  я  все  же  четко  ощущал,  что связь существует и что Петя воспринимает  мои  чувства…   Ну  да, осознавать он, конечно, не может, но… Что же тогда? Почему же он хотя и с таким трудом, но пытается   вскарабкаться   на   мою   руку? Почему с трудом, но все же поворачивает ко мне треугольную свою головку и словно с печалью смотрит в мои глаза?.. И в то же время руку,   протянутую   моим   приятелем, он как бы вовсе не замечает… Что   тут?   Появившиеся   условные связи, остатки какогото инстинкта? Не знаю.

Четвертого декабря Петя уже едва шевелился и не держался даже на своих тонких ногах, бессильно  опустившись  на   дощечку, на которую я теперь его посадил. Пятого шевелился только тогда, когда я до него дотрагивался. А шестого перестал и шевелиться. Найдутся, конечно, такие люди, которые или будут презрительно усмехаться, или посчитают, что все эти «шибко трогательные» детали я выдумал для красного словца, нагородив черт знает что по поводу взаимоотношений с какой-то букашкой,— то ли из «воспитательных», то ли из еще каких целей. Пусть. Мне все равно, что они подумают. Да я, впрочем, и сам удивлялся, что так привязался к обыкновенному богомолу, каких в южных степях тысячи, миллионы. Они гибнут во множестве от химикатов, некоторые люди, встретив их, вообще тотчас пытаются раздавить «гадкого кузнечика»… Да и я, наверное, не отличаюсь особенной сентиментальностью.

Но тут я явственно ощутил, что чегото мне не хватает. Что — буквально — в дом пришла смерть. Очаровательный, всегда добрый Петя, с такой готовностью шагающий с колючки на мою руку, доверчиво пьющий с пальца, забавно перебирающий конечностями, когда я приближаюсь к нему лицом, приветливо, но с достоинством относящийся к моим гостям, так забавно ворочающий своей головкой и спокойно, послушно, терпеливо сидящий на колючке и не навязывающий своего общества, но доброжелательно готовый к общению…— где он? Этого живого, деятельного существа больше нет, а есть маленькое буроватосерое тельце, неподвижно лежащее на дощечке.

Мы привязываемся к тому, кого выделяем из множества ему подобных,— вот что я понял. Именно особенные, индивидуальные «качества» Пети, которые нравились мне в нем както чисто почеловечески бесстрашие, скромность, готовность к общению, живость и ненавязчивость, чувство собственного достоинства: именно то, что я особенно ценю в людях, и обусловило мою привязанность, хотя, конечно, качества эти вовсе не делают моего богомола какойто мистически значительной личностью. Просто так уж совпало, что это маленькое существо обладало ими. Отсюда моя симпатия и доброе отношение к нему. А так как все живое — я глубоко в этом уверен — чувствует и ценит добро, то наша дружба получила благодатную почву.

В общей сложности — и на юге, и дома — Петя прожил у меня девяносто восемь дней.

Вот такая трогательная случилась у меня история. А все изза увлечения фотографированием насекомых.